Contemporary artist from Russia / Nizhny Novgorod.

History, nostalgia, pseudo-nostalgia, family, memory

Ремеморация, криптомнезия, коллективная память, постпамять

Я живу на Набережной Неисцелимых с односторонним движением.

Мы живем в эпоху памяти, мемориализации и ремеморации. Но вместе с этим, в обществе обретает свои очертания и тенденция эмансипации темы памяти от истории как таковой. Память стала лишь набором суггестивных образов. В эпоху репродукций реальности, изображения опустошили память общества и лишили его опыта, в силу этого различие между собственными и чужими воспоминаниями стираются.

По моему мнению, рост числа подобных артефактов, связанных с прошлым, подчеркивает факт несостоятельности всех мыслимых проектов будущего. Нет, это не тоска по прошлому или страх будущего – это невозможность увидеть настоящее.

Парадоксальным образом, чем больше подобной «памяти» становиться вокруг, тем меньше обнаруживается связей с живым опытом произошедшего. Зачастую, связи ослабевают настолько, что само понятие «памяти» начинает казаться ложным. Может быть, то, что мы называем «памятью», вовсе ей не является?

Отправной точкой для начала моих художественных практик, стала семейная история – в 1988 году, получив возможность поехать в Германию, мой дед - Владимир Старков, оказывается на несколько дней в Фридрихрода – маленьком городке в Восточной части страны. Гуляя по городу, он встретил открытый дом, некогда жилой, но оставленный своими обитателями. Исследовав его, он нашел множество личных писем, документов и фотографий – вещей, которые бывшим хозяевам оказались больше не нужны. В последующие дни, Владимир еще несколько раз возвращался в этот дом. Все найденные им письма и фотографии были бережно сохранены и привезены в Нижний Новгород. 20 лет спустя, поделившись этой историей со своим внуком, он круто меняет всю его дальнейшую жизнь.

Сегодня, тот массив информации в виде рассказов, документов и фотографий, который мы имеет в своем распоряжении, создает некую вторичную память о недоступных ей событиях и людях. Эта память, принадлежащая не носителям опыта, а их детям, называется «постамятью». Постпамять возникает там, где исчезает со смертью своих носителей память непосредственная. Она возникает лишь в разрушенной среде, среде забвения. Это суррогат памяти. В нем аффект предшествует воспоминанию. Феномен постпамяти отлично дополняют парадоксальные характеристики фотографий, которые способны стирать из памяти людей и занимают их место. Как только мы начинает обладать фотографией, вместо человеческого лица мы начинаем помнить лишь снимок. Фото убивает память. Различия между собственными и чужими воспоминаниями стираются.

Парадоксальный союз постпамяти и фотографии логично экстраполируется на особые отношения между «монументом» и «документом». Где «монументу» - свидетельству истории, хранящему память в себе, и не имеющему отношения к слову, чтобы занять место в истории, требуется документ - письменный текст, фиксирующий память. Но случается так, что тексты, которые должны были бы объяснять памятники, оказываются не менее загадочны, чем сами памятники, и сами предстают в роли требующего расшифровки монумента. Ключ к историческому прошлому становиться ключом к памяти. Эти отношения воплощаются в связи фотографии и подписи (объяснительного текста к ней). Фотография без комментария предстает одиноким монументов, и становиться носителем аффектов присвоенным постпамятью.

Однажды я услышал определение «памяти», как «зеркала, в котором мы рассматриваем отсутствующих». Конечно же, как и зеркало, я не способен дать ответов. Но как художник, я ставлю перед публикой вопросы о причинах популярности мемориальной культуры в современном обществе, дальнейших сценариях ее развитии, и пути поиска ответов на кризис настоящего и будущего, который мы ищем в романтических версиях прошлого.